У Катьки глаза сделались круглыми от страха, она даже рисовать перестала.

— Ну и чего потом? — спросила она.

— Послали за цыганом вдогон, с деньгами. Только тогда дверь-то и оказалася…

— Да как же у него глаза отведены были? Почему он дверь-то найти не мог?

— А с перепою! — подмигнул дед. — Я раз в молодые годы напился, вышел на улицу. А дело на свадьбе было, вышел на улицу — да лбом в забор бревенчатый! Думаю: когда тут забор поставили? И всё никак ворота не найду: со всех сторон брёвна — ни взад ни вперёд. Замуровали! Стал людей кричать. А уж утром мне говорят, что я вокруг столба ходил да лбом в него тыкался. И всего-то напротив ворот один столб был… Это всё алкоголизма проклятая! Она так глаза отведет, что и назад не воротишься. Сколько через неё людей пропало!

— А как же староверы невидимыми делались? — сказала бабушка. — Никто ведь их сыскать не мог.

— Да я в этих болотах армию невидимкой сделаю! — сказал дед.

— Ай, слушать тебя! — махнула старушка рукой. — Сколько искали, а проходу через болота нет.

— Есть! Не найден! А есть! — вскипятился дед. — Скотина-то вернулась!

— Заговор кончился — вот и вернулась.

— Что ж она тощая такая пришла да в грязи по самы рога?

— Какая скотина? — спросил Петька.

— Да когда староверы исчезали. Исчезала с ними и скотина ихняя: и коровы и кони. А когда деревню немцы спалили, недели через три явилась скотина. Вот и Орлик мой прибежал… Утром пошёл я через Староверовку. Смотрю, а на пепелище жеребёнок ходит. Стал я его звать — не даётся! Два дня я его ловил. А уж какой конёк распрекрасный оказался! Мы бы без него пропали. Одна лошадь на весь колхоз! Спаситель наш, кормилец!

— Смотрите! — ахнула Катя. — Что Петя нарисовал! — Ух ты, плясун какой!

А Петька и сам не знал, как у него получилось. Нарисовал он не матрешку, а балалаечника в картузе и с усами.