— Вона! — всплеснула руками бабушка. — Да ты у нас, Петяша, художник.

Балалаечник и вправду был удачный — весёлый, пузатый, так и казалось, что сейчас он подмигнёт и пустится в пляс.

— И как же ты придумал такого нарисовать! Мы все матрёшек, а он, поди ж ты!

Петька покраснел от удовольствия. Его хвалили, наверное, первый раз в жизни.

— Художник ты, Пётра! Живописец!

Украдкой Петька глянул на Катю, а та смотрела на него восторженно, потому что открыла в нём ещё один талант.

— Да ладно, чего там… Я таких в сувенирном магазине видел, — сказал Петька и удивился сам себе. Он сказал правду! Ведь можно было рассказать, что он давно учится в художественной школе, или что лично знал художника Репина, или ещё что-нибудь… Что он, например, давно придумал таких балалаечников и их уже отправили на выставку в Монреаль… Аон вдруг сказал правду!

Петька долго ворочался на своём поющем диване, а когда уснул, то увидел во сне Антипу Пророкова, который варил в расписном горшке какую-то траву и кормил белого жеребёнка.

Глава двенадцатая

КАКОЙ ЖЕ НОВЫЙ ГОД БЕЗ ЁЛКИ?

Ночью Петька несколько раз просыпался. Ему всё чудилась печка на полянке и плач, похожий на музыку. Никогда и ни к кому Столбов не испытывал никакой жалости. Случая не было. И даже если бы Петьку спросили: какой он, добрый или злой — ни он да, наверное, и никто не ответил бы.

А сейчас он мучался от нового чувства. Будь он постарше, он бы знал, что это новое чувство называется состраданием.

Опять в избе никого не было. Но светило весёлое солнце. Лазер возился, пытаясь поймать пылинки, плясавшие в солнечном луче.

Петька выпутался из одеяла. Встал. В комнате было тепло и весело. Петька впервые заметил, как красиво убрана горница, в которой он спал: белые кружевные занавески на окнах, пёстрые половики, ослепительно белый бок печки, резная лавка, расписной сундук. А на полках старинные синие тарелки, на них диковинные леса, охотники в заморских шляпах, олени с человеческими глазами…