Под светом сильной лампы на столе лежала чёрная доска, в ней словно маленькие окошки светились яркими красками квадратики.

— Вот! — сказал гордо вожатый. — До тринадцатого пока добрался. Четыре слоя! И подозреваю, есть ещё один. Может, это Киевская Русь… А? Представляешь? И он гордо блеснул биноклем на лбу. — А это вот, — он осторожно достал большую кожаную плитку. — Вот! Видал — книга…

— Какая же это книга? — удивился Петька. — Это же кирпич какой-то.

— Она вся склеилась, — пояснил реставратор. — Листы пергаментные. Кожа на окладе очень старая. Скорее всего это летопись не позднее тринадцатого века! — Он осторожно положил фолиант. — А вдруг там «Слово о полку Игореве»? Представляешь?

— И что вы с ней будете делать?

— Раскрывать будем. По листочку отклеивать — и на рентген. Года через два прочтём!

«С ума сойти! — подумал Петька. — Это два года пергамент колупать. Помешаться можно!»

— А вдруг там карта с кладами! — сказал он. — Пиастры! Пиастры!

— Пиастры нам и даром не надо. Восемнадцатый век, механическая чеканка — художественной ценности не представляет… Вон в Новгороде на раскопках сапог двенадцатого века нашли! Двенадцатый век — это, брат, не пиастры! А грамоты берестяные! Я когда их разворачивал — сердце где-то в голове от радости колотилось… Они скрученные были, — пояснил он Петьке, — ну как кора скручивается.

Николай Александрович быстро и ловко расставил посуду. На резном деревянном блюде с надписью «Хлеб да соль» лежали бисквиты, в смешном шестигранном чайнике заваривался чай.

У Петьки глаза разбегались: он никогда не видел так много старинных вещей! Серебряные с чернью ложечки, сахарница, на ней было нарисовано улыбающееся и подмигивающее лицо. Прусский солдат-щелкунчик в полметра высотой. Кладёшь в его зубастую пасть орех, нажимаешь сзади на косу — крак — и выскакивает ядрышко.