- И когда повели его, то, захвативши некоего Симона Киренеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом.

- Перестань! - кричу я, стараясь перекрыть рокот мотора, который всегда усиливается, когда я начинаю трусить. - Ты же знаешь - я терпеть не могу подобных шуток!

- А я и не шучу, - снова молчание. - Я говорю серьезно.

- Подожди в машине. Схожу проверю, есть ли здесь кто живой.

- Нет! - протестует Лиза, сразу же превращаясь в звереныша. - Я пойду с тобой!

- Там же снег и холод!

- Все равно, я пойду с тобой...

Бегом мы преодолеваем расстояние шагов в пятнадцать, за эти мгновения в моем мозгу, затуманенном неясными опасениями, успевает мелькнуть один-единственный вопрос: что скрывается за стенами этого погребально-черного куба с закрытыми деревянными ставнями окнами? На большее моя башка оказалась неспособной, и вместо ответа в нее проникла порядком нелепая мысль: "Вот тут-то нам и настанет конец!" Это всё, что я успел подумать, подбегая к дверям. Лиза не отставала от меня ни на шаг, и почему-то мне казалось, что глаза ее светятся в ночи, а ногти медленно превращаются в когти, кривые и острые, как миниатюрные ятаганы, вытащенные из ножен в бархатном окладе.

- Если ты боишься, давай вернемся! - предлагаю я, пытаясь воспользоваться последней возможностью для отступления, но она молчит, и только ноздри ее подрагивают, словно она унюхала опасность, которая влечет ее как магнит.

Я принимаюсь яростно колотить в дверь - минуту, вторую... надо же убедиться: что здесь никого нет, да и быть не может в таком месте и в такое время, но тут на продолговатом стекле двери возникает неровный отблеск свечи или фонарика; кто-то спускается по лестнице, кто-то обутый в тапочки; кто-то бромочет ругательства или кашляет; как бы там ни было, но виден свет, слышен звук, и свет этот все ближе, а звук все явственнее . потом свет заливает все стекло, а звук превращается в мощный, басовитый, почти неземной голос: