БОРЬБА МЕЖДУ прекрасным и полезным есть реальная форма основного конфликта человеческого существования, гораздо более реальная, чем теоретически обоснованная борьба классов; наций, народов и государств; старого и нового — по сути, это одно из главных проявлений борьбы зла и добра. То, что в расхожем сознании эти две полярные вещи объединяются (на основе, кстати, пошло истолкованных великих максим, вроде «красота спасет мир» или «красиво то, что целесообразно»), являет пример типично человеческого обольщения. Примером еще одной подобной иллюзии может служить соединение в одном историческом лозунге «свободы» и «равенства», в то время как эти состояния конфликтующие и, практически, взаимоисключающие. Можно и смерть считать частью жизни, завершением ее, но ведь это же не так: небытие земное полностью отделено от земного бытия, а жизнь вечная вовсе не есть продолжение земной жизни в ином виде — лишь промысел Господень связывает их. Только величайший гений способен воспринять и передать нам понимание противоречий такого масштаба, причем передать в легко доступной для нас форме. Пока мы живы, смерти нет, а смерть придет, так нас не будет — и все. Или: счастья нет, а есть покой и воля (свобода). То есть либо счастье (которого нет), либо покой и свобода. Следовательно, если бы возможно было счастье на этом свете, то не в условиях покоя, мира и реальных свобод. Оно, пожалуй, было бы возможно — счастье, упоение — в бою и на краю мрачной бездны, что очень далеко и от покоя, и от свободы.

Русская жизнь середины девяностых гадов двадцатого века, не будучи более трагической в обычном понимании, чем русская действительность начала и середины столетия, да и многие другие национальные ситуации тех лет, все же в некоторых отношениях представляет собой уникальную драму. Уникальность состоит в том, что противостояние эстетического и этического стало фундаментальной частью существования культуры, а наиболее активная в осмыслении жизни часть общества в этом противостоянии безусловно переходит на сторону эстетики. Опять же, следует добавить, что примерно то же самое происходит и в других странах — опровергая таким образом еще раз тезис об абсолютной особости нашего национального опыта, но нас, конечно, прежде всего интересует происходящее дома.