Тут нож другого Павдо полетел к моему горлу.

— Ты хочешь есть? — тряс меня за плечо Лопоухий.

Я ощущал ностальгию, как запах формальдегида в ноздрях. Помотал головой, пытаясь определить рамку соотношений, чувство настоящего. Ночь, брюхо Мохаммеда, биолюминесцентное свечение его внутренностей. Мы летим над террасами блоков, кругом снуют легкие летательные аппараты. Это не может быть Куалаганг; впрочем, даже на Обо не похоже.

— Голоден?

— Я бы сказал «да», если именно это означает пустой желудок и горящий пищевод.

Лопоухий засмеялся, а я обнаружил, что держу в руках память, пластинка отбрасывает темные блики на прозрачный пол.

— Мы скоро садимся.

Я вспомнил о ноже, летевшем мне в лицо.

— Мне не хочется выходить. Здесь может оказаться мой двойник.

— Боишься?

— Нисколько. Мысль о смерти приводит меня в восторг.

— Хм. — Он махнул головой в сторону пирамиды, к которой мы приближались, — состоящему из глыб огромному молочно-белому сооружению. — Твой двойник запросто может застрелить тебя сквозь шкуру дракона.

Я пожал плечами, ощущая, как дрожь пробежала по позвоночнику, и проклял мыслителя за вмешательство. Что за смысл пугать меня? От этого я не стану более умелым охотником.

Пирамида теперь была впереди нас; глыбы распространяли млечнобелое сияние, отражавшееся в низких ночных облаках. Накренившись, Мохаммед начал снижаться. Я свалился со своего кресла, упав на руки и колени. Соскальзывая с пищевода дракона, я представил себе, как увижу перевернутую чашу Иерусалима в тысяче километров под нами. Я оцарапал руку о шершавую поверхность пищевода и ударился коленом о сустав. Лопоухий засмеялся.