Ох, и крепкий же дух в этих дистилляторах — дух межгалактического вакуума, холод абсолютного нуля и призраки-текторы, которые снуют в студеной пустоте, тасуя атомы. Сол жалел, что законы физики не позволяют снабжать нанозаводы смотровыми окошечками. Жаль, что нельзя, опустив глаза, увидеть акт творения сквозь безупречно прозрачный бриллиантовый лист. Ну да ладно — пусть созидание вещей остается незримой для глаз тайной. Возможно, так лучше. Все на свете — лишь атомы, амиго. Да, но очень важно, что ты сделаешь с этими атомами, куда их погонишь. К каким странным сожительствам и мутациям принудишь.

Он вообразил себе, как крохотные — даже меньше вирусов — машины, умные связки атомов таскают углерод по корням нанозавода, что зарылись глубоко в землю Реденсьона. Поднимают его по капиллярам к камере процессора, лепят из него алмазы в заказанной им, Солом, форме.

Алхимия.

Алмазная передача для велосипеда.

Сол Гурски поежился в своей легкой амуниции велотуриста — холод нанопроцессора пронзил его душу.

— Это тоже мой ребенок, — сказал он. — Я конструировал для него текторы.

— Я в этих делах мало понимаю, — Хорхе достал из стоявшего на полу ящика пару бутылок пива. Открыл их об дверной косяк. — Купил всю лавочку целиком у одного человека два года назад. Он уехал на север, в Трес-Вальес. Вы оттуда?

Пиво было холодное. В несравнимо более глубокой, темной, холодной утробе процессора суетились наномашины.

— Оттуда — как и все.

Ну, пока еще не все… Как вы сказали, где вы работаете? «Нанозис»? «Эворт-Оз-Вест»?

— «Тесслер-корп». Заведую лабораторией биологических аналогов.

— Никогда о такой не слышал.

«Еще услышите», — собирался сказать Соломон Гурски. Но тут раздался крик.

Крик Элены.

Нет, подумал он на бегу, дело было не в том, что он узнал голос Элены (на данной стадии отношений такого в принципе не могло быть), просто он знал, что тут больше некому кричать.