Паромобиль подъехал к ним, покачиваясь на четырех колесах, как новорожденный теленок. В передней его части на высоком сиденье находился человек в больших круглых очках. Подъехав поближе, он потянул какой-то рычаг, и машина, дернувшись, остановилась. Человек спрыгнул на землю и открыл дверцу салона.

Лоутон подтолкнул Тейп, забрался сам, и они уселись рядом на скамье, покрытой мягким темно-красным бархатом. Внутренность машины освещали две газовые лампы по сторонам салона. Их рожки были сделаны в виде цветов. Тейп потянулась было к кранику, чтобы посмотреть, как регулируется яркость, но Лоутон прикрикнул на нее: «Не трогай ничего!», и она поспешно отдернула руку.

Паромобиль загрохотал по мостовой. Мастер отвернулся от Тейп и, не отрываясь, глядел в окно. Теперь у нее появилась возможность разглядеть Лоутона повнимательнее, и она увидела, что мастер гораздо старше, чем она думала. Возможно, ему уже сорок. У Лоутона были темные глаза и волосы и узкое, вечно нахмуренное лицо, как будто он упустил что-то важное и никак не мог припомнить что.

Тейп бросила взгляд на собственное отражение в стекле. Она знала, что выглядит куда младше своих 14 лет — совсем еще детская круглая мордашка, карие глаза и каштанового цвета волосы, которые она довольно неловко обкорнала простым ножом.

Паромобиль попал колесом в рытвину, двигатель надсадно взвыл, стараясь вытянуть экипаж. Наконец колесо освободилось, и повозка продолжила путь.

Тейп прильнула к окошку и разглядывала проплывающие мимо улицы. Было утро; гомункулусы взбунтовались почти сразу же после начала рабочего дня. Люди шли на работу или в учебные классы; нищие, заняв свои привычные позиции, выпрашивали милостыню. С каждым днем их становилось все больше — по мере того как рабочие места занимали гомункулусы. Вдали над рядами печных труб поднимался к небу темный дым.