Повозка двигалась сквозь перенаселенный район, где жила Тейп, люди останавливались и провожали ее взглядами. Тейп с трудом сдерживала ухмылку при мысли, что ее домохозяйка может увидеть, как она катит в паромобиле. Скорее всего, Агнесс ее просто не узнает. Каждый день, отправляясь на работу, Тейп забегала в темный тупик, чтобы переодеться и туго забинтовать грудь. Из тупика выходил уже юный паренек, менялась не только одежда, но даже походка и манера разговаривать. Тейп иногда ловила себя на том, что и думает она в этом облике немного по-другому.

Ей вспомнилось, как три года назад, когда погибли ее родители, Агнесс, казавшаяся всегда такой доброй и ласковой, пригрозила выкинуть ее на улицу, если она не сможет платить за комнату. Тейп неделями пыталась устроиться на какую-нибудь мануфактуру, но каждый очередной мастер говорил одно и то же: мануфактуры слишком опасны, девицам там не место. В конце концов она надумала прикинуться парнем, после чего ее взяли на работу в первом же месте, куда она ткнулась.

И с самого начала ее зачаровали машины. Когда на мануфактуру приехал мастер из Аль-Андалуза, чтобы установить несколько новых гомункулусов, она буквально прилипла к нему и таскалась за ним — к вящему его неудовольствию — как тень. Тем не менее она ухитрилась научиться от него арабским цифрам, которые отличались от привычных римских и которыми гораздо удобнее пользоваться.

Правда, больше ничего узнать не удалось. Кожух любого поставляемого из Аль-Андалуза устройства всегда был наглухо заварен, и если кто-нибудь на мануфактуре пытался его вскрыть, вся внутренняя машинерия оказывалась почти полностью разрушенной.

Паромобиль повернул, взревел, содрогаясь, как будто собирался рассыпаться на части, но все же проехал еще несколько ярдов, прежде чем остановиться. Дверца открылась.

— Мы на месте, сэр, — сказал водитель Лоутону.