— Ты слишком преувеличиваешь нашу правоверность, — усмехнулся Иван, — атавистическую веру в святость авторитетов. В конце концов мы никогда не устраивали аутодафе для еретиков.

Майкл скептически хмыкнул, скользнув взглядом по его напряженному лицу, потом примирительно сказал:

— Ты знаешь, я с детства не любил всякие торжественные церемонии, шеренги марширующих девиц во главе с тамбурмажором и прочую дребедень, хотя у нас это стойкая традиция, и никогда не верил в душеспасительность изречения, что, мол, в споре рождается истина. Его любят повторять выпускники школы, обожающие прописи.

— Когда-то Фрэнсис Бэкон взял на себя труд сопоставить полярные по смыслу народные пословицы — наверное, ему осточертели ссылки на здравый смысл. И что же получилось? — иронически улыбнулся Иван. — Каждая пословица по-своему была весьма убедительной. Где истина?

— Хотел бы я обнаружить среди этих истин хотя бы одну в защиту «Феникса», — отмахнулся Майкл от спора. — Мне он, признаться, действует на нервы.

— В свое время в Голландии сделали манекен-автомат для обучения стоматологов. Если студент ошибался и сверло бормашины входило в десну, автомат дергался в кресле, имитируя боль, а из десны выступала кровь, конечно, лишь имитация. Сопоставь этот примитивный автомат с «Фениксом».

— Утешение слабое, — буркнул Майкл. — Вы видите в «Фениксе» некое воплощение гуманизма, а я только вашу непомерную чувствительность.

— В этой чувствительности, Майкл, несгибаемый стержень — гуманизм, о котором ты такого невысокого мнения. Насилие никогда не достигает цели. И тебе эта аксиома нашей цивилизаций известна не хуже, чем мне, — спокойно отозвался Иван, закрывая пурпурную книгу. — Насилие сеет семена сопротивления, и какие всходы они дадут — неизвестно. Надо бы тебе поговорить с Васильевым, главным конструктором «Феникса». Может быть, он сумеет победить твой скепсис.