— Мои кроки свое дело сделали, — возразил Давид. — Но я готов голову дать на отсечение, что здесь мы уже проходили!

— Гляди, Фома неверующий! Вот мы пошли прямо на восток, потом свернули под углом в тридцать три градуса. Отклонились в обратную сторону на семь градусов. Смотри, смотри сюда, не отклоняй фонарь! Вот спустились на тринадцать ступенек. Еще отклонились на двадцать один градус и опять идем на восток.

— Ладно, — сказал Давид. — Запутался я, старик, в твоих градусах. Да и картограф из тебя неважный.

— Вон свет брезжит впереди, — сказал Ашир. — Сейчас все прояснится, и ты будешь на коленях просить прощения, скептик.

Но прав оказался Давид: они вышли в зал из той же галереи.

— Мистика какая-то, — смущенно пробормотал Ашир.

— Или, по-научному, сеанс массового гипноза.

Они сделали еще несколько попыток обойти все галереи, но неизменно возвращались в арочный зал, к бассейну. Они оставили Капище и вернулись к тюльпанам с датчиками переносного электронного пульта.

— Подойди сюда! — позвал Ашир.

Давид приблизился, держа банку мясных консервов и нож: была его очередь готовить.

Ашир протянул ему крохотную капсулу-наушник:

— Слушай.

В капсуле потрескивало, шуршало, попискивало, бормотали странные голоса. И вдруг возникли звуки, похожие одновременно и на шум моря, и на шелест листвы, и на одинокий плач ветра в барханах, и на быстрый бессвязный шепот, словно молился кто-то, задыхаясь и торопясь, ибо истекало отпущенное ему время. Это была мелодия тревоги и зова, безнадежной тоски и просветленной надежды, мелодия страха и радости. Она, удалившись, затихла, и снова в наушнике забормотали маленькие деревянные язычки.

— Что это? — спросил Давид, нервно сжимая консервную банку.

— Музыка сфер, — ответил Ашир, извлекая из уха капсулу. — Музыка сфер — вот что это.

Весело светило весеннее солнце Каракумов.