Ящерка лазала по коленчатым деревянистым кустам кандыма, прыгала с ветки на ветку, как воробей. За ней внимательно следил богомол-эмпуза, и зеркальце на его лбу сверкало, как капелька воды. Вспархивал удод, похожий на большую желто-черную бабочку-махаона, присаживался, суетливо тыкал кривым клювом в землю, глухо, как из-под земли, тутукал, нервно поигрывал раздвоенным хохолком, то раскрывая его, то складывая. Надсадно и стремительно, в темпе проносящихся пожарных машин, гудели в воздухе жуки-бронзовки; суслики свистели у своих нор, как милиционеры на городских перекрестках. Саксаульник напоминал издали застывшие голубоватые клубы дыма, его желтые цветки казались частыми искорками веселого скрытого дымом пламени.

— Что это? — настойчиво повторил Давид.

— Тюльпан поет, — сказал Ашир.

— Сам собой? — Давид выпустил, наконец, банку, и она, упав рядом с ножом на землю, откатилась на несколько шагов.

— Не знаю. Может быть, он — направленная параболическая антенна.

— Значит, мы слышали голос солнца?

— Посмотри, куда направлен параболоид цветка! На эту точку небесной сферы проецируется не солнце, а Альфа Эридана.

— И ты думаешь… — Давид умолк, выжидательно глядя на Ашира.

Тот пожал плечами.

— Ладно, — решился Давид, — тогда и я скажу кое-что. Ты ночью ничего не слышал?

— А что я должен был услышать?… Жаба нежно свистела. Кричал сыч. Звонил в колокольчик сверчок. Еще что?

— Ну, что-нибудь не совсем обычное.

— Вроде бы нет, а ты?

— В Капище ночью плакали.

— Слуховая галлюцинация?

— Вроде бы нет, — сказал Давид нерешительно. — Отчетливо так было слышно. А ну, пойдем-ка…

Возле входа в зиккурат он ткнул пальцем:

— Смотри!

На влажном песке четко отпечаталась детская ступня — маленькая круглая пяточка, круглые выбоинки пальцев. Цепочка следов вела из пещеры в заросли эремурусов, и оба они невольно посмотрели туда, будто ожидали увидеть заплутавшего ребенка. Потом переглянулись.