Однако картина абсолютно не изменилась. Губчатая, цвета пива растительность расстилалась лужайкой, лужайку обрамляли кривоствольные деревья с растопыренными зелеными ветками, начинавшимися чуть ли не от корней. На ветках торчали в разные стороны небольшие гладкие желтые плоды, похожие на морковь, только не остроносые, а с этакими бульбочками на конце. Сквозь бледную зелень веток просматривалось вдали что-то многоцветное, большое, шевелящееся, раза два или три возник на короткое время тихий рокот - словно где-то за деревьями было шоссе, - а над головой (Дрякин все-таки умудрился поднять голову, упав при этом на бок) простиралось удивительно желтое и прозрачное небо, совсем как подсолнечное масло в бутылках, если вытащить его из ящика и рассматривать на свет, на солнце... а вот солнца никакого и не было.

Более того - потрясенный Дрякин не обнаружил позади никакого сарая. Смыкали кольцо все те же загогулины-деревья с веселыми желтыми морковками на ветках, маячило вдали что-то многоцветное, переливающееся - и нигде не было видно купола старой церкви, доживающей свой горемычный век по соседству с Дрякинским двором.

Содрогаясь от пульсирующей головной боли и страха, Дрякин окончательно сообразил, что допрыгался. Поскольку внешний мир не мог ни с того, ни с сего так причудливо преобразиться, значит, перемена произошла с ним, Дрякиным. Длительное злоупотребление дало-таки эффект, венчающий всю сорокадевятилетнюю Дрякинскую жизнь, и теперь в самую пору было идти проситься в лечебно-трудовой профилакторий. "Допился..." - вновь обреченно подумал Дрякин, поднялся, уныло прошелся по лужайке, неуверенно ступая по пружинящей губчатой растительности, и от отчаяния сорвал с ветки желтую морковку и машинально откусил бульбочку, размышляя о невеселых перспективах существования.