- Я представляю, что такое аборт. А ребенок чей? - спросил он.

Катя посмотрела на него с ненавистью.

- Будто ты не знаешь, что твой! Небось еще и на тебя был похож, с таким же лицом, с такими же руками, ногами, такой же самоуверенный и эгоистичный... му... сволочь такая же! - выговаривая каждое слово, сказала она.

Гаврилов порывисто встал, опрокинул стул и даже не заметил этого.

- Слушай, а сколько ему было? В смысле, ребенку... - зачем-то спросил он.

- Восемь.

- Чего восемь? Месяцев?

- Ты что, маленький? Кто в восемь месяцев аборт делает? Восемь недель.

Внезапно Гаврилов понял, что всё то время, пока он был в командировке и еще почти семь недель до того, у него был ребенок. И только позавчера, всего каких-то тридцать-сорок часов назад, может быть, в то самое время, когда он уже вышел из гостиницы, чтобы ехать в аэропорт, его ребёнок перестал существовать и лежит теперь в каком-нибудь хирургическом ведре, похожий на кусочек сырого мяса.

Гаврилов никогда раньше особенно не думал о детях и не спешил ими обзаводиться, хватало одного, от жены, но теперь, когда он услышал, что вот так просто и легко, утаив от него, взяли и убили его ребенка, его вдруг захлестнуло глухое раздражение, почти ненависть к стоявшей рядом женщине.

- Не понимаю, зачем ты это сделала. Могла бы и со мной проконсультироваться, ведь меня это тоже касается.

- И что бы ты проконсультировал? - с иронией напирая на это последнее слово, спросила Катя.

- Сейчас об этом уже не время говорить. Но, по-моему, вполне можно было оставить, - чуть поколебавшись, ответил Гаврилов.

- Оставить? - крикнула Катя. - Ты телевизор давно смотрел? Зачем ребенку сейчас жить?! Всюду насилие, грязь, инфекции, радиация. Чтобы его на войне убили? Чтобы он жил в этой гребанной стране, где всем на всех наплевать? А если война будет, это ты понимаешь?

Гаврилов слушал ее, скривив рот. В словах Кати, явно слышанных ею от кого-то еще и усвоенных, он не видел логики, а видел лишь беспомощные попытки оправдаться.