По выражению лица Уолтера он понял, что предупреждение воспринято.

Экзот тем временем сложил руки в широких рукавах на груди и продолжил.

- Поэты тоже люди, - сказал он таким тоном, как будто участвовал в какой-то академической дискуссии. - Вот почему, например, я так высоко ценю Альфреда Ноеса. Вы ведь знаете Ноеса, не так ли?

- К чему это мне?

- Я так и думал, - покачал головой Уолтер. - Вы из тех, что не помнит ничего, кроме "Разбойника". Но "Истории русалочьей таверны" и другая поэма "Шервуд" - они просто гениальны. Вы знаете, там в одном месте Оберон, король эльфов и фей, рассказывает своим подданный о том, что Робин Гуд умирает, и объясняет, почему эльфы должны вечно чтить Робина...

- Никогда не читал такого, - отрезал Малахия.

- Робин вытащил фею из того, что ему показалось лишь паутиной. И вот Нойес вкладывает в уста Оберона такие слова, послушайте:

...Ее он вырвал из объятий колдуна,

Что воплощеньем был жестокой древней тайны

И ужас леденящий вам внушал!..

Уолтер замолчал, когда позади Малахии из кустов сирени вышел бледный худощавый молодой человек, одетый в темный деловой костюм. В руке он держал импульсный пистолет-с длинным и тонким стволом, в кожухе из проволочной сетки. Через мгновение появился второй и встал рядом с первым. Обернувшись, Уолтер увидев, как еще двое вышли из кустов у дальнего конца террасы. Два старика стояли под прицелами четырех пистолетов.

- "...И так он нежен был, ее освобождая, что даже радуга на крылышках ее нимало не померкла..." - Глубокий, звонкий голос закончил цитату, и очень высокий, стройный человек, узколицый и темноволосый, держа в руке том Нойеса, шагнул на террасу из того же самого окна, которым несколько минут назад воспользовался Уолтер.

- ..Но вы же сами видите, - продолжил он, обращаясь к Уолтеру, - как ритм здесь ослабевает, становится легким и изящным после самой первой вспышки силы, о которой вы говорили. Вот если бы вместо этого фрагмента вы выбрали песнь Блондина-Менестреля из той же самой поэмы...