Мы всегда будем честны и откровенны. Мы не допустим снисхождения к нашим грехам и порокам, но, кротко указав друг другу на ошибки, терпеливо поможем исправить их и выйти на праведный путь – так, чтобы однажды предстать пред лицом Господа очищенными и настолько безгрешными, насколько это вообще возможно для несчастной человеческой природы.

Эти правила мы сочинили вместе, но именно Ингеборг придала им возвышенную форму. Все было задумано как договор – с одной стороны, между нею и мной, а с другой – между нами двумя и Господом Богом. Мы переписали его набело в трех экземплярах, она написала мой, а я – ее. Предназначавшийся для Бога мы каллиграфически вывели вместе, золотыми буквами.

Потом мы встретились на церковном дворе у старого дуба. Под его багряной кроной вырыли глубокую яму и положили в нее экземпляр для Бога, в конверте с большими сургучными печатями. Слегка припорошив конверт землей, мы укололи себе пальцы и с этой землей смешали нашу кровь. А потом засыпали яму.

Затем мы подписали собственные экземпляры, также нашей смешанной кровью, и обменялись ими.

– У тебя получилось лучше, – заметила я. – Неравноценный обмен.

Почерк у нее был, конечно, куда красивей моего. Но она покачала головой, любовно глядя на мои каракули.

– Мне нравится твой почерк, Берта. Он честный, – сказала она.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ингеборг я никогда не рассказывала ни о Каролине, ни о Замке Роз. Да и вообще ни о чем, что касалось моей собственной жизни. Она про свою тоже не распространялась. В нашей дружбе это выглядело бы неестественно, свое доверие мы выражали иначе – и при этом были удивительно близки.

Говорили мы в основном о вере и самых главных вопросах жизни. Еще, разумеется, о музыке, которой она увлекалась, и книгах – что интересовало меня. Но только не о «суетном», как называла это Ингеборг, то есть не об одежде, внешности и тому подобном.