* * *

Пепин понял все сразу, не понадобилось ничего объяснять. - Клади на лавку, осторожнее... девочка, ты останься, поможешь, остальные - пшли вон отсель! Марион спорить не стала, хотя весьма не любила, когда ее звали "девочкой". Впрочем, лекарю простительно - лет ему было, похоже, хорошо за семьдесят, он Огдена-трактирщика не постеснялся бы назвать "пареньком". Хотя руки Пепина не дрожали, сутулость не выглядела печальным следствием преклонного возраста, а морщин на узком лице насчитывалось немногим больше, чем у того же Ротта, лекарь был явно стар. На голове почти не оставалось волос, жидковатая бородка белела свежевыпавшим снегом, а бледно-зеленые, чуть навыкате глаза... Не то чтобы они были "источниками вековой мудрости", как порой выражались сказители, но говорили о возрасте своего хозяина больше, нежели все остальное вместе взятое. Скупыми, выверенными до мелочей движениями Пепин разодрал кусок полотна на полосы, окунул одну в резко пахнущий спиртом прозрачный раствор и бросил через плечо: - Вынимай нож, только медленно! Марион послушно потянула за рукоять. Ротт захрипел, сжимая края лавки, но не пошевелился. Когда острие вышло из раны, лекарь присыпал ее каким-то порошком и приказал раненому: - А теперь стисни покрепче зубы - и не попусти тебя святой Эгмонт даже вздохнуть, пока не скажу! Вильхельм кивнул, и тогда Пепин запустил в рану палец, обернутый проспиртованной полосой ткани. Ноги Ротта дернулись, лицо исказилось от боли; лекарь осторожно вытащил окровавленный палец, показав вцепившийся в полотно осколок металла. - Теперь все хорошо. Перевязывай, девочка - а ты можешь возблагодарить своего покровителя, что жив остался. Знаю я эти клинки, будь они прокляты... Еще когда служил в войсках Магнуса, у меня друг умер от такой раны. Пока Марион бинтовала грудь сакса, Пепин швырнул ткань в камин, на тлеющие угли. С шипением полыхнуло пламя, затем в камине вновь остался лишь ровный, красно-серый жар.