Однажды, посмотрев "Jules et Jim", он вышел из кинотеатра и обнаружил, что все вывески на улицах Нью-Йорка переведены на французский язык. И теперь тот же самый магический эффект позволял ему думать, будто он понимает обрывки разговоров прохожих. Значение каждой отдельной фразы воспринималось с очевидной непосредственностью факта, природа слов смешивалась с природой вещей. Каждая словесная конструкция, каждый взгляд и жест превосходно подходили к окружающей обстановке, к вечерней улице с ее огнями, к мыслям Джона.

Опьяненный этой чудесной иллюзией, он наконец свернул на свою темную улицу и едва не столкнулся с женщиной, которая стояла на углу и так же прекрасно вписывалась в общую картину.

- Вы! - Он остановился.

Они стояли и смотрели друг на друга. Похоже, женщина была тоже не готова к такому столкновению.

Густые черные волосы, зачесанные назад. Худое рябоватое лицо, низкий лоб, морщинки возле бледных губ. И слезы, которые только что появились в ее широко открытых глазах. В одной руке она держала маленький сверток, перевязанный веревкой, другой сжимала подолы своих юбок. Вместо пальто на ней было множество тонких одежд.

Неожиданно он ощутил некоторое напряжение у себя между ног. Эрекция. (Однажды с Джоном уже случалось такое, когда он читал дешевое издание Крафт-Эбинга. Речь шла о некрофилии.) Он покраснел.

Боже, что, если она заметила!

Женщина опустила глаза и стала что-то шептать. Ему, Явузу.

Он должен пойти с ней домой... Почему он? Явуз, Явуз, Явуз... он нужен ей... и его сын...

- Я не понимаю вас. Ваши слова не имеют для меня никакого смысла. Я американец. Мое имя Джон Бенедикт Харрис - не Явуз. Вы ошиблись, неужели вы не видите?

- Явуз, - кивнула она.

- Не Явуз. Йок! Йок! Йок!

- 13

Потом прозвучало слово, примерно соответствующее английскому "love", и женщина медленно приподняла свои юбки, показывая худые икры в черных чулках.

- Нет!