К вечеру ощутимо похолодало. Туман рассеивался и вновь сгущался. Плоский диск заходящего солнца становился то тусклым, то ярким. Ветер, казалось, нашептывал какие-то истории об этих домах и их обитателях. Но Джон не стал прислушиваться. Ему и так было известно о них достаточно даже больше, чем хотелось бы. Ускорив шаги, он направился в сторону пристани.

Возле источника - железной трубы, торчавшей из бесформенной глыбы бетона, на перекрестке двух узких улиц стоял мальчик лет пяти или шести и плакал. В каждой руке он держал по большому пластмассовому ведру: одно красное, другое голубое. Вода выплескивалась на тонкие штанишки и голые ноги.

Сначала Джон предположил, что ребенок плачет просто от холода. Сырая, почти обледенелая земля. Ходить по ней босиком...

Потом он увидел сандалии - нечто вроде банных шлепанцев - маленькие овалы из голубого пластика с одним ремешком, который должен быть зажат между большим и вторым пальцами.

Мальчик то и дело нагибался и просовывал ремешок между окоченевшими пальцами, но не успевал сделать и двух шагов, как шлепанцы снова слетали, и с каждой отчаянной попыткой из ведер выливалось все больше воды. Мальчик не мог удержать сандалии на ногах и не мог идти без сандалий.

Увидев все это, Джон с ужасом осознал свою беспомощность. Нельзя было спросить у мальчика, где он живет, и, взяв его на руки, отнести домой; нельзя было отругать родителей за то, что ребенок оказался на улице в такой обуви и без зимней одежды; нельзя было даже отнести ведра - все это требовало знания языка.

Что же делать? Предложить деньги? Но в данной ситуации от них было не больше проку, чем от буклета Американского Информационного Агентства!

Никакой возможности оказать помощь, абсолютно никакой.

Между тем, заметив сочувствующего зрителя, мальчик позволил себе заплакать всерьез. Он опустил оба ведра на землю и, показывая на них и на сандалии, стал что-то говорить этому иностранному дяде, очевидно взывая о помощи.