Управдом бросил окурок и, придавив его ногой, шагнул навстречу парню.

— С вещами нельзя!

— Да что ты говоришь?! — рассмеялся пьяный, — Ни с какими нельзя?

— Ни с какими, — упрямо сказал управдом.

— Утя-путя! — парень явно от души веселился. — А с такими? — он распахнул плащ и поднял автомат. — Ну? Обосралися?

Я загородил Гошку и стал осторожно отступать к двери второй квартиры.

— Давай, давай, батя, — сказал парень управдому, — шевели костылями! Показывай, куда идти!

— Ладно, пошли, — управдом с безразличным видом стал подниматься по лестнице. Пьяный тронулся за ним, стуча баулом по ступеням. Я живо запихнул Гошку в квартиру, юркнул сам и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Мама! Мы больсую масыну видели! — закричал он и запрыгал через ноги и спины лежащих к Марине.

— Ну как вы там? — спросила она. — Успешно?

— Вполне! — я решил не трепать ей лишний раз нервы и ничего не сказал о парне на джипе. — Не вызывали нас?

— Нет. Одну только семью вызвали. Зато я уголок заняла удобный! Никто через нас перешагивать не будет.

Мы расселись на полу и стали ждать. В комнате стоял приглушенный гомон. Кто храпел во сне, кто кашлял, кто переговаривался вполголоса с соседями.

— На всех этажах так. Вповалку лежат. Некоторые и на площадке, а на седьмом — так даже в лифте. А на девятом пусто…

— Там темная комната. В нее по одному водят. Смотрят на тебя и решают, пускать на корабль или нет.

— Как это они смотрят — в темноте?

— Не знаю. Может, аппарат специальный…

Общительный Гошка быстро сдружился с трехлетней девочкой и вовсю ковырял ключом в спине заводной собаки.

— Ты знаешь, — тихо сказала Марина, глядя в сторону, — говорят, Евсино сдали…