— Это ты на кого морщишься? — вдруг почти шепотом сказал царь. — Это ты что мне тут рожу козью строишь? Это ты за кого себя держишь? Это, может, ты, как Холмский?

Визирь молча брякнулся на колени и уткнулся лбом в самые носы туфель. В загнутые кверху, упругие, расшитые жемчугом концы царских туфель.

— Ну? — помолчав с минуту, сказал сухо монарх. — И что ты скажешь мне, смерд?

Он всегда так ругался на визиря. А тот следил только, чтобы ругань такая была один на один, с глазу на глаз, "на штыри ока", как говорили западные соседи.

Царь потыкал ногой визиря и сказал, глядя сверху:

— Прощаю. В последний раз, понял? Теперь говори. Объясняйся, какого-такого я должен всегда отчитываться. То про легион, то вот про Холмского теперь. Чего он живой-то, кстати? В порубе сидит, что ли? У тебя людей не нашлось, что ли?

— Не вели казнить, государь! — вскричал, подняв голову, визирь. — Вели слово молвить!

— Ну, велю. Ты тупой, что ли? Я тебя и спрашиваю!

— Народец у нас больно лихой. Да и вокруг все такие же — лихие. Им всегда надо тему какую-то обсуждать. Вот, например, последние гладиаторские бои — это очень хорошая тема. Весь народ тут поднимался. До того доходило — гимн новый выучили наизусть, как мне докладывали. Только они редко проходят, бои эти…

— Кстати, отметь: гладиаторские бои надо чаще проводить.

— Записал, твое величество…Но вот кроме тех народных масс, что на бои пялятся и в тотализаторе на гладиаторов ставят, есть еще и подкованные, образованные есть! И эти, на Западе и вокруг — тоже подкованные.

— Ну?

— Вот для них мы устраиваем бои чаще. Их хлебом не корми — дай зрелище посмотреть.

— Это какие же такие бои?

— Ну, вот Холмского судим регулярно. Народ и отвлекается. Ему же больше ничего не надо! Ни хлеба дешевого, ни восьмичасовой рабочий день, ни, прости господи, демократию… Им сам процесс важен.