Я выждал и причесался. Затем побренчал по каменному полу цинковым тазиком и снова открыл кран, но медленно, отвертывая его потихоньку. Кран зашипел, замяукал и опять, захлебываясь, захрипел. Я дал воде литься целую минуту — ровно столько, сколько нужно, чтобы прочитать страничку «Стальных ног»

Успех был полный: получилась двойная детонация, от которой задрожала труба.

Потом еще пинок в цинковый таз, и я закончил в положенный срок почти взаправдашнюю процедуру омовения, обойдясь без капли воды.

Я застал отца за обеденным столом. Он считал деньги, а мама, сидя напротив него, пила кофе. Ее черные с синим отливом косы свешивались за спинкою стула до самого пола. Мой кофе с молоком был уже налит. Мама спросила:

— Ноги вымыл?

Зная, какое большое значение придает она этому нестоящему делу (не пойму, право, зачем мыть ноги, раз их не видно), я твердо ответил:

— Вымыл. Обе.

— Ногти постриг?

Мне подумалось, что если я хоть однажды признаюсь в своей оплошности, то сойдет за правду все остальное.

— Нет, — ответил я, — не пришло в голову. Но я стриг ногти в воскресенье.

— Ладно, — сказала мать.

Она, по— видимому, удовлетворилась этим. Я тоже. Пока я ел бутерброды, отец говорил:

— Ты ведь еще не знаешь, куда мы идем. Так вот: маме надо пожить на свежем воздухе. Поэтому я снял — пополам с дядей Жюлем — виллу за городом, среди холмов; там, на холмогорье, мы и проведем летние каникулы.

Я пришел в восторг:

— А где эта вилла?

— Далеко отсюда, в сосновом бору.

— Очень далеко?

— О да, — сказала мама. — Сначала надо ехать трамваем, а потом несколько часов идти пешком.

— Значит, это совсем дикое место?

— Порядком, — ответил отец. — Это на самом краю пустынной гариги

Тут прибежал Поль, босиком — он очень торопился узнать, что происходит, — и спросил: