Душ, гимнастика, работа не успокаивали автоматически продолжающих напряжение нервов. Три месяца упорной погони за ускользающей тенью — и, в конце концов, белое бельмо экрана — сделали из него маньяка. Он стал крепко задумываться. В его характере было решать все до конца. Неизвестность расплывчатость, неопределенность угнетали его. Он прикинул свое теперешнее положение к жизни вообще. Если так гнаться за всем и оставаться с вытянутой физиономией под внезапно блеснувшей люстрой — глупее этого ничего не выдумаешь. А сегодня его еще разозлили с утра. Какие то шутники прислали приглашение участвовать в первомайской демонстрации рабочих Колорадской Компании. Приглашение было составлено в издевательски корректном тоне. В нем говорилось о необходимости сближения труда и капитала, о полезности прогулок пешком, о взаимном уважении людей, обладающих хорошо развитой мускулатурой. В другое время Орчард не обратил бы на глупую шутку внимания. Но сейчас она как-то странно совпала с издевательским тоном, который звучал в нем по отношению к самому себе. И Орчард со злобой разорвал бандероль со свежих журналов, пестревших у изголовья его кровати. Иллюстрации изображали все то же. Ее, Энни Портен, готовящуюся выступить в новом фильме, на бегах, на выставке, в «Обществе Лучших Пловцов Штатов», в момент заключительного раунда бокса, на открытии тоннеля, еще и еще. Иллюстрации пели о ней, шелестели ею, извивались в изощреннейших линиях шаржей и карикатур, вклинивались серыми прямоугольниками в текст, пестрели яркими пятнами обложек. Орчард отбросил эти. Тогда из других — заграничных, — глянули серые колонны молодых лиц, незнакомые сумрачные улицы полудеревень, полугородов, шрифт непривычных букв на плакатах: — «Комент» — «долой бур» — это снимки из России, страны, в которой завтра вновь пройдут эти странные толпы играющих в человечество людей. Орчард остановился на одном из снимков. Как странно: в толпе, в колонне, взявшихся за руки девушек, укутанное в платок лицо Энни, Энни Портен, Энни Коллинс.