Питер попытался лакать, но молоко стало выплёскиваться на пол.

— Ах, забыла! — пришла на помощь Дженни. — Ты выгибаешь язык ложечкой, вверх, а надо крючком, вниз.

— Что ты такое говоришь! — возроптал Питер. — Ложечка зачерпнёт молоко, а крючок — нет. Да я и не сумел бы, язык не вывернуть.

— Мальчику не вывернуть, а ты — кот, — сказала Дженни. — Лакай!

Питер послушался и, к своему удивлению, почувствовал, что молоко попадает куда надо. Он жадно лакал, не мог налакаться, пока не вспомнил, как было с мышью, устыдился и отошёл в сторонку.

Дженни вознаградила его чарующей улыбкой и долакала блюдечко, а он тем временем стал осматривать комнату. Стояли тут деревянная кровать, деревянная полка, стул и грубый стол, а на столе — маленький приёмник и старый будильник с выбитым стеклом. В середине комнаты торчала толстопузая печка, из которой прямо в потолок шла ржавая труба. Сейчас печка топилась, на ней пел чайник и жарилась печёнка.

Всё в комнате было ветхое, бедное, но казалось, что здесь нарядно, словно во дворце, потому что повсюду — на полке, на столике, на стенах, на полу — стояли и висели горшочки с геранью всевозможных оттенков, от снежно-белой до густо-малиновой и бледно-розовой, как цвет яблони, и нежно-оранжевой, как сёмга, и розовато-бежевой, и кирпичной, и чисто-алой, как закат.

И всё-таки Питеру стало так жалко мистера Гримза, что он принялся мыться с особой яростью, но и это его не успокоило.

— Моешься? — ласково сказал мистер Гримз. — Ты подожди, сейчас печёночки получишь… — снял сковородку с огня, разрезал печёнку пополам и мелко нарезал ту половину, которая причиталась кошкам.

Дома Питер печёнку не любил, но сейчас не помнил себя от радости.

Обрадовалась и сдержанная Дженни. Старичок положил на блюдечко две одинаковые кучки, и гости снова встали по обе стороны.