Тайна открылась, когда голоса сменились музыкой — лёгкой и весёлой музыкой из оперетты.

— Это радио, — сказал Питер. — Наверное, он ушёл, свет не выключил и радио оставил. Значит, мы его удивим. Хоть бы дверь была открыта!

Дженни вместо ответа странно заворчала и, обернувшись к ней, Питер увидел, что хвост её увеличился вдвое, а пушистое жабо стоит торчком.

— Что с тобой? — крикнул он.

— Н-не знаю… — сказала она. — Ой, Питер, я боюсь!..

— А я не боюсь, — отвечал храбрый Питер, хотя не был в этом уверен. — Чего бояться? Пойду-ка я первым, — и толкнул дверь. Она широко распахнулась.

В комнате было чисто прибрано, на столе ничего не стояло, словно у мистера Гримза не было еды. Герани цвели вовсю, листья казались особенно толстыми и бархатными, а цветы наполняли комнату сладким и острым благоуханием.

Когда глаза его привыкли к яркому свету голой лампы, Питер увидел мистера Гримза. Тот уже лёг и лежал совсем тихо — спал, наверное, выпростав из-под одеяла узловатые руки. Сердце у Питера дрогнуло, он едва не заплакал, ибо никогда не видел такого прекрасного лица.

«Прямо как ангел, — подумал он. — Нет, прямо как Бог».

Седые усы так красиво обрамляли рот, нос был так тонок, голова так благородна, лицо поражало покоем и величием. Ни ясный лоб, ни узловатые, впервые отдыхающие руки не говорили о горе. Что-то коснулось их старичка и обдало царственной красотой.

Питер не знал, долго ли смотрит, но оторваться не мог. Тут радио замолчало, он стряхнул чары, обернулся к Дженни и сказал так тихо, как говорят над спящим ребенком:

— Видишь, спит… Мы его удивим. Проснется — а мы здесь!..

Но Питер был неправ. Мистер Гримз не проснулся.

Всю ночь напролёт Дженни, забившись в угол, плакала о том, что старичок никогда не узнает про их возвращение. Питер пытался утешить её, но она дрожала, и было странно, что мистер Гримз спокоен и радостен, когда ей плохо.