Он хотел убить его скорее, чтоб не мучился, и ткнул ножом слева, но нож непослушно скользнул по ребрам и распорол живот. Живот как-то разом распался, и, прежде чем хлынула кровь, Юрка увидел переплетения внутренностей. Его затошнило. Он стал бить ножом в грудь, в горло, заливаясь чужой кровью и собственной блевотиной, ничего не слыша, будто уши заложило, будто по уши уже в крови. Казалось, человек, которого он должен был убить, не умрет никогда.

Потом весь вечер и всю ночь Юрку колотило. Ребята успокаивали: "Все правильно. Мы должны знать, с кем идем в бой". А он знал - их всех потом будут судить. Соберут и устроят суд. Армия эта, век бы в ней не служить. Афган, будь он проклят. Красивые были бы места, если б меньше там стреляли.

А ведь как ни стреляли, жив остался! Смех один - Афган прошел, а дома убили. Там все мечтали об одном: уцелеть и живым домой вернуться. Вот и вернулся. А сколько ребят не вернулось, там полегло... Он вспоминал погибших в восемнадцать, девятнадцать лет, до его возраста не доживших, и не успокаивался. Несправедливость судьбы к нему самому не казалась менее горькой от того, что к другим эта капризная дама была еще более несправедлива. Так только со стороны кажется, что несправедливость по отношению к другим как-то уравновешивает несправедливость по отношению к тебе. Ни черта она не уравновешивает, только тяжелее становится.

Помянув черта. Юрка вспомнил нового знакомца беса, а с ним и одиннадцатого, начальничка, брошенного на произвол судьбы. "Поискать, что ли, поговорить?" Юрка сорвался со скамейки, окончательно покинув метро, но порхать над столицей ему не хотелось. Напрягшись, он постарался представить, где может находиться этот треклятый одиннадцатый. Действительно увидел: в медпункте того самого учреждения, где они с бесом уже побывали, в белой палате. "Так даже удобнее", - решил Юрка, хотя почему так удобнее, едва ли мог объяснить.