Катина кроватка стояла в углу за шкафом, и мальчикам не было видно, что Катя давно проснулась. Она лежала тихо, как мышка, широко открыв глаза, слушала и не пропустила ни одного слова.
«Так вот оно что! Джумбика увели. Утащили на цепочке. И никто-никто не заступился! А Борька только и знает: „На весь дом заревёт!“ И вовсе не буду. Вот! Правда, Пушиночка?»
Пушинка тоже проснулась, сладко потянулась и попробовала засунуть мордочку под Катин подбородок.
Но Катя играть с ней не собиралась.
– Вставай, лентяйка! – сказала она сердито. – Я плакать не буду. И ты не плачь. Мы сейчас пойдём искать Джумбика. И Борьку нам не нужно. Вот!
Сборы были недолгие. Платье, шапочка, тапки – всё в одну минуту. Теперь Пушинку в руки и скорей-скорей, пока никто не увидел.
Катя быстро перебежала двор, нажала на ручку калитки. Калитка скрипнула, открылась, пропустила её и… закрылась.
Катя на минуту остановилась, прислонившись спиной к дувалу. Глиняная стена, ещё не прогретая солнцем, холодила сквозь тонкое платьице. Оказывается, улица какая-то совсем не такая, если нет ни Джумбо, ни бабушки. Даже немножко страшно… «Мя-а-а», – тихонько позвала Пушинка. Может быть, ей тоже стало страшно?
Катя осторожно прижала её к себе.
– Маленькая моя, – сказала она так ласково, как ей говорила мама. – Не бойся, маленькая, ведь я с тобой. Мы пойдём искать Джумбика.
И маленькая фигурка в розовом платьице с серым котёнком на руках торопливо засеменила по переулку и тут же свернула за угол. В какую надо идти сторону, куда именно увели Джумбо, об этом девочка не думала. Они ведь непременно найдут Джумбика… где-нибудь.
5
Солнце выжгло дорогу до того, что земля под лёгким горячим слоем пыли сделалась твёрже кирпича. И вода в арыке, что тянулся вдоль дороги, была тёплая, точно кипячёная. Но и такая вода была отрадой для израненных, стёртых до костей собачьих лап. Тихо струясь, она постепенно вымывала жёсткие частички земли, застрявшие в ранках. Теперь все четыре лапы пса были погружены в арык, но похоже было, что не сам он опустил их в воду, а они соскользнули с бережка под тяжестью тела. Потому что и проблеска жизни не было заметно в неподвижном теле – глаза закрыты, кончик пересохшего прикушенного языка виднелся меж стиснутых челюстей.