Агронский занял более глубокомысленную позицию: дело не в том, говорил он, что литианский слишком сложен в произношении — конечно, его мягкие согласные были не труднее арабских или русских — но, в конце концов, «ведь безнадежно пытаться понять концепцию которая лежит в основе действительно чужого языка за то время, что мы проведем здесь?» Мишель никак не отреагировал на эти две точки зрения; сначала он просто сел учиться читать на литианском, а когда заговорил на нем, то все приняли это как должное. Так Мишель делал все — основательно и в то же время бессистемно. Что же касается двух предыдущих подходов, то, по мнению Руиза-Санчеса, преступно было выпускать с Земли специалистов по контактам с таким ограниченным мировоззрением. А мыслями о привычке Кливера называть литиан «Гадюками» Руиз-Санчес мог поделиться лишь со своим исповедником.

Что же должен был подумать Руиз-Санчес о Кливере как об офицере связи после всего, что увидел в этом яйцеобразном зале? Наверняка Кливер никогда не пользовался услугами Дерева Связи, как утверждал. Возможно, он никогда и не приближался к Дереву ближе, чем подошел сейчас священник.

Несомненно он поддерживал связь с Агронским и Мишелем, но иным способом, возможно при помощи припрятанного в багаже личного радиопередатчика… Хотя, как ни был Руиз-Санчес далек от физики, он сразу же отверг такое объяснение; он немного знал о трудностях использования волнового радио на такой планете как Лития, где эфир на всех диапазонах забивался мощными электромагнитными импульсами которые Дерево выдавливало из подземной кристаллической скалы. Этот вопрос начинал его серьезно тревожить.

Вернулся Чтекса которого теперь можно было узнать лишь, по тому, что он наклонился к землянину — его сережки стали такими же невероятно ярко-пурпурными, как у большинства других литиан.