После поражения. После революции. После этой пародии на республику, как будто немцы могут жить при республике... Я думал, что мы, евреи, наконец должны исполнить свою историческую миссию, возглавить эту страну, вывести её из этого европейского Египта... И что наша религия, наконец, возрождается. Я никогда не был особенно религиозным, но когда я видел, как по всему Берлину горят ханукальные свечи - моя душа пела... Мы все ошибались, - горько закончил он. - Теперь я думаю, что социал-демократы были во многом правы. Нацистов привели к власти крупные немецкие тузы. Они прикрылись нашим народом, как грязным носовым платком, чтобы снова обделывать свои обычные дела.

Абрахам помолчал.

- Не знаю, когда я это понял. Наверное, когда я впервые увидел полицейского, бьющего еврея с криком "Учи Тору". Или когда мне впервые не пустили в кафе в субботу. Или когда...

Рахиль посмотрела в лицо мужу.

- Как ты думаешь, будет война? - тихо спросила она.

Абрахам пожал плечами.

- Ещё месяц назад я сказал бы "нет". Сказал бы, что они не безумцы воевать с Англией ради никому не нужного клочка земли. Но... знаешь, вчера я шёл мимо школы. На плацу стояли дети. Немецкие дети. Они просто стояли с поднятыми руками, и кричали. Знаешь, что они кричали? И как они это кричали?

- "В следующем году в Иерусалиме", - прошептала Рахиль. - "В следующем году в Иерусалиме".

- Им нужен повод, - заключил Абрахам. - Им нужен только повод. Защита еврейского народа, ихуй* между немцами и евреями - это повод. Иерусалим тоже повод.

Внизу что-то упало и покатилось. Госпожа Оппенгейм вздрогнула.

- Не будем больше об этом... Хотя бы сегодня, Абрахам, не будем, нервно сказала она, и тут же продолжила: - Я была у Руфи. И слышала... страшные вещи. О "специальных поселениях". Где евреев заставляют соблюдать все шестьсот тринадцать мицвэс. Насильственно заставляют. И про господина Гринберга. Ты знаешь, что с ним сделали?

- Я запретил тебе ходить к Руфи! - взвился Абрахам, но сник под тяжёлым взглядом жены.