Господин Вольф, пронырливый полукровка из негалахических (евреем он был только по отцу, и не торопился с гиюром, несмотря на нажим со всех сторон), умело пользовался своим двусмысленным положением, состоя одновременно в дюжине разных нацистских организаций. Он везде числился на вторых ролях, но везде имел доступ к разного рода бланкам с печатями, на чём и делал свой гешефт. Не так давно он предлагал господину Оппенгейму некий сомнительный комплект справок, вроде бы позволяющих оформить кратковременный выезд за пределы Рейха. Например, в Швейцарию, откуда многие бежали дальше, за океан.

Проблема была в том, что выезд оформлялся без детей. Выпустить еврейского ребёнка за границу - этого нацистские власти допустить не могли.

Рахиль подняла голову. Глаза её были сухими.

- Это наш сын, Абрахам. Какой бы он ни был, это наш сын.

- Ты настоящая еврейская мать, - пробормотал Абрахам нацистский лозунг. - Ты знаешь, - уныло добавил он, - позавчера я застал нашего сына в своём кабинете. Он рылся в книжках, что-то искал. Возможно, запрещённую литературу. Чтобы донести на меня, конечно. За что он меня так ненавидит?

- Доктор Фройд сказал бы... - начала было Рахиль, и тут же замолчала. Сочинения доктора Фройда, содержащие в себе грязные антиеврейские инсинуации, были торжественно сожжены хасидами накануне прошлого Йом-Кипур, официально заменившего в Германии Новый Год.

Внизу что-то зашуршало: старая Марта вытирала пыль в гостиной, как всегда, напевая себе под нос какую-то песенку.

- Я больше не могу, - повторила госпожа Оппенгейм. - А ведь ты был активистом... агитировал за них.

Абрахам потупился: он терпеть не мог напоминаний о том, как он, старый человек, маршировал с жёлтым могендовидом на рукаве, и вскидывал руку в нацистском приветствии.

- Я думал о нашем народе, - как обычно, ответил он. - Я думал, что немцам нельзя больше доверять власть. После той войны, которую они развязали.