— Я? Шпион? Но, ради Геры, почему? — Про себя я проклинал свою глупость, из-за которой нажил себе врага. Когда-нибудь я научусь общаться с представителями рода человеческого?

Аристотель продолжил:

— Он шчитает, что никто не может проехать череж вшю штрану и, как ты, оштатьшя в полном неведении о том, что в ней проишходит. Ты жнаешь о Першидшком царштве больше, чем говоришь, но не хочешь, чтобы мы думали, что ты как-то швяжан ш ним. А ешли ты не перш, то жачем тебе это шкрывать, ешли только ты не прибыл к нам ш враждебными намерениями?

— Перс мог бы опасаться того, что эллины относятся к персам враждебно. Хоть я не перс, — добавил я поспешно.

— Вовше нет. В Элладе шпокойно живет много першов. Вшпомни Артабажа ш шыновьями, бежавшего от швоего царя и живущего в Пелле.

Тут — гораздо позже, чем следовало, — мне пришло в голову, как я могу доказать свою невиновность.

— На самом деле я заехал на север дальше, чем я говорил, и проехал севернее Каспийского и Эвксинского морей, а потому миновал владения Великого Царя, кроме Бактрийских пустынь.

— Правда? Тогда почему же ты молчал? Ешли это так, то ты дал ответ на вопрош, выжывающий ожешточенные шпоры наших географов, являетшя ли Кашпийское море внутренним или же это — чашть Шеверного Океана.

— Я боялся, что мне никто не поверит.

— Я не жнаю, чему верить, Жандра. Ты штранный человек. Я не думаю, что ты перш — никогда еще не было перша-филошофа. Хорошо, что ты не перш.

— Почему?

— Потому что я _ненавижу_ Першию, — прошипел он.

— Да?

— Да. Я мог бы перечишлить вше нешчаштья, которые принешли нам Великие Цари, но доштаточно того, что они предательшки шхватили моего вожлюбленного тештя, пытали и жатем рашпяли его. Некоторые, как Ишократ, говорят о том, что эллинам надо объединитьшя и жавоевать Першию, и, вожможно, Филипп, ешли будет жив, попытаетшя шделать это. Однако, — проговорил он уже другим тоном, — я надеюшь, он не будет втягивать в эту войну города Эллады; оплотам цивилизации нет дела до грыжни между тиранами.