Материнское сердце не обманешь. Хотя лицо Дика было повернуто к стене, и пестик лежал рядом, и куски стекла весело сверкали синими алмазами, и все говорило о том, что Дик, как всегда, не то что-то мастерит, не то что-то ломает, мать кинулась к нему. По его спине, по затылку, по всей странно скорчившейся на полу фигуре она почувствовала: с Диком плохо.

Мать наклонилась над мальчиком:

— Дик!

Дик не слышал: он весь ушел в свою боль.

— Дик!.. — Мать оторвала ладони мальчика от лица, увидела плотно зажатый глаз, из которого проступала кровь, и побледнела от ужаса.

— Боже мой, боже мой, что он с собой сделал! — вскрикнула она.

От горя мать была сама не своя, но делала что нужно: подбежала к комоду, выдвинула ящик, достала чистую тряпочку, смочила в холодной воде, приложила к глазу.

Это было приятно — холодный влажный комочек ткани на больном месте. Боль немножко утихла, белый свет, пылавший под черепом, стал тускнеть. Дик застонал, прерывисто вздохнул. И по стону и по вздоху чувствовалось: он приходит в себя. Правый глаз не открывался, а левым, залитым слезами, Дик взглянул на мать:

— Это ты, ма? А Майк еще не вернулся?

— Майк? Опять Майк! Всюду Майк! — рассердилась мать. — Я всегда говорила тебе: держись подальше от этого рыжего беса! Пусть только покажется мне! Что он с тобой сделал, Дик?

— Это я сам, ма. Хотел растолочь стекло в ступке, и осколок попал в глаз.

— Осколок?.. — Ноги у матери затряслись, она присела на стул. — Ты говоришь, тебе стекло в глаз попало? Это хуже, чем я думала. Это плохо может кончиться. Тут всякая минута дорога…

Мать лихорадочно засуетилась: кинулась к вешалке, схватила куртку, стала натягивать ее на Дика.

Дик покорно поворачивался под ее руками то в одну, то в другую сторону. Испуг матери передался ему. Если она так волнуется, значит, с глазом плохо. Может, его уже нет?