Пока Дик с удивлением рассматривал свое изображение, до него донесся разговор доктора с матерью. Паркер говорил:

— Постарайтесь усвоить, миссис Гордон, как обстоит дело. Зрение мальчика можно отстоять, но это потребует больничного лечения. Понимаете, боль-нич-ного, — с расстановкой повторил он.

— А если дома, доктор? — спросила мать.

— Что — дома?

— Если не помещать Дика в больницу, а? — В голосе матери звучала просьба. — Ведь в лечебнице за каждый день придется доллары платить, много долларов…

Толстяк запыхтел, будто в гору поднимался.

— Миссис Гордон, — сказал он, — я понимаю вас. Конечно, придется платить. Конечно, уйдет уйма денег. Конечно, это вам не по средствам, но что делать? Спрашиваю вас, что можно сделать? Не лечить? Нельзя. Мальчик может потерять зрение. Лечить, оставив дома? Бессмысленно. Это ничего не даст. Заранее могу сказать: без лечебницы нам Дика не поднять. За его зрение придется бороться. А для борьбы нужны деньги. Об этом еще Наполеон говорил. Император французов, насколько я помню, не был врачом, но в деньгах толк понимал.

Паркер снова запыхтел. Сейчас в его пыхтении слышался смешок.

Но матери было не до шуток. Она сурово посмотрела на толстого доктора и коротко спросила:

— Много денег надо, мистер Паркер?

— На первых порах немного — долларов сто — сто двадцать.

Сто двадцать долларов! Шея-камышинка вместе со снежным комом дернулась сама собой. Что он, смеется, доктор, что ли? Сколько Дик живет, он не помнит, чтобы в их доме были такие деньги.