Ямщиков тоже слышал его жалобы и громко, не столько для Петровича, сколько для типа, пристававшего к Марине, пропел: "А как в городе Рязани пироги едят с глазами! Их жуют, блядь, их едят, а они во рту глядят!"

До самой Марины этот шум сзади и смысл его песни доходили очень плохо, вернее совсем не доходили. После холодного стекла рука Ямщикова казалась такой теплой. Поразительно, но ей даже не казалось странным, что человек, с которым они знали друг друга так давно, обнимает ее плечи, едва прикрытые майкой. Более того, ей почему-то это было приятно. И Марина впервые с прошлого дня подумала, что быть женщиной не так уж и плохо.

Иногда.

Вдруг Ямщиков с силой сжал ладонью ее полуголое плечико.

- Гляди, Флик, раньше ведь этого не было! - сказал он ей шепотом.

Они подошли к расписанию, где поверх восьми крупных станций на пожелтевшем от солнца, засиженном мухами расписании был ночью кем-то наклеен листочек с новым маршрутом. Вагон почему-то теперь направлялся в обход основных железнодорожных магистралей, и над самым Ачинском, который еще желтел не залепленным, последняя надпись появившейся за ночь бумажки гласила "Армагеддон №3, стоянка 4 мин."

СОРАТНИКИ

В одно очень секретное учреждение города Калининграда вошел странный человек. Да какой там человек! Еврей, блин! Даже еще хуже. Это вообще какая-то наглость тащиться в черной шляпе с пейсами в Калининградское федеральное... Ах, ну, да. В общем, он туда все-таки притащился. Да это капитан Веселовский, так выделывался, сука. Дежурный сразу его узнал.

Вошел, значит, даже не кивнув охране и дежурному, и сразу скрылся за дверями того противного отдела, который только два месяца назад создали в этом учреждении. Вернее, восстановили. Но, если честно, восстанавливать было не из чего и не из кого. Почему-то все сотрудники бывшего отдела, который существовал за семь лет до его последующего восстановления, странным образом окончили свои дни на бренной нашей земле практически в один месяц после его расформирования.