Хоркум был давним оплотом здоровой ветви инквизиции, которая, при всеобщем разброде, еще пыталась следить за тем, чтобы сары не воспользовались морским путем. От небольшого порта при крепости оставались только мощные каменные стены и тлеющие головешки огромных костров, где два дня жгли капитанов инквизиции. Все корабли гёзов из порта ушли. Оставался последний, качавшийся на волнах небольшой корабль, вроде флибот, в котором, видно, уже было просмолено и законопачено тиковое днище.
Седой сказал тогда, что другого выхода у них нет. Хотя кто-кто, а он знал, что еще не было такого случая, чтобы привратники побеждали вне тверди земной, на море. А Грег сказал, что кораблик неказистый, что вряд ли сары польстятся на такое судно, что они точно опоздали, что нагонят саров после, уже на земле Рыжей королевы. И еще он сказал, что надо плыть скорее. Пускай даже бе ритуального напутствия.
Флик, как всегда, промолчал. Да и кто бы его слушал? Ему очень хотелось пива. А у гезов было пиво, он знал. И еще ему хотелось высушить одежду. И спать хотелось. Очень хотелось спать. Уходить с земли ему не хотелось. Но спать на прибрежной выжженной земле было негде.
Они, сторговавшись с мрачным лодочником, прыгнули в его утлую лодочку, качавшуюся на веселой волне, перехлестывавшей через борт, и поплыли навстречу своей судьбе...
А потом, среди ночи, когда сары за волосы волокли их наружу, цепляясь когтями за дубовую обшивку потолка, Грег прокричал Флику слова, которые и теперь не давали уснуть Марине Викторовне Фликовенко, сливаясь со стуком колес: "Мы все равно придем! Слышите! Придем! И тогда я тебя найду, Флик!