- Это мой дом, - сказала она. - Я должна была знать.

- Что знать? - снова спросил Фаррелл. - Что я напорюсь рукой на нож какого-то предприимчивого бандита? Я и сам этого не знал, так вам-то откуда?

Но она продолжала качать головой, глядя на Брисеиду, сжавшуюся в комок и скулившую.

- Нет, не снаружи, - сказала она, обращаясь к собаке.- Теперь уже нет, с этим покончено. Но это - мой дом.

Первые слова упали мягко, как листья, в последних слышался свист и шелест метели.

- Это мой дом, - повторила она.

Фаррелл сказал:

- Мы говорили о Бене. О том, что он, в сущности, старше вас. Мы только что говорили об этом.

Ему казалось, что он ощущает, как в тишине ее гнев нагромождается между ними, зримо скапливаясь вокруг большими сугробами, полями статического электричества. Она взглянула на Фаррелла, сощурилась, словно его потихоньку относило прочь от нее, и наконец, обнажила в холодном смешке мелкие белые зубы.

- Ему нравится, что я стара, умна и нечестива, - сказала она. Нравится. Но сама я иногда ощущаю себя, как - как кто? - как колдунья, королева троллей, заворожившая юного рыцаря, чтобы он стал ей любовником: колдовство ее будет действовать, пока кто-то не произнесет при нем определенного слова. Не волшебного - обычного, какое можно услышать на кухне или в конюшне. И как только рыцарь услышит его, всему конец, он ее бросит. Подумайте, как ей приходится оберегать его - не от магов, а от конюшенных мальчиков, не от принцесс, от кухарок. Но что она может сделать? И что бы она ни сделала, как долго это продлится? Рано или поздно кто-то да скажет при нем "солома" или "швабра". Что она может сделать?

Фаррелл осторожно протянул руку, чтобы во второй раз за утро коснуться лютни.

- Не многое. Наверное, просто оставаться королевой. С королевами нынче туго, троллей там или не троллей. На это сейчас многие жалуются.

На сей раз он ее смех услышал, неторопливый и неприбранный смех утренней женщины, и внезапно их оказалось за столом только двое, и ничего не осталось в кухне, кроме солнца, собаки и запаха кофе с корицей.