Он был невысок, толст и очень стар. Ему был далеко за семьдесят, а выглядел он на все восемьдесят пять. Ревматизм изуродовал, согнул, скособочил его. Лицо заросло серой щетиной, при разговоре у него двигалась только одна половина рта, вторая не шевелилась. На голове он, не снимая, носил грязный пробковый шлем.

Он стоял возле дома, щурился и напряженно слушал.

Вот опять. Голова старика дернулась, он повернулся к маленькой бревенчатой хижине, стоявшей ярдах в ста на лугу. Сомнений не оставалось, это был собачий лай, тонкое свербящее тявканье, которое собаки издают от неожиданной боли или при встрече с опасностью. Лай повторился еще дважды, но уже скорее не лай, а тонкий отчаянный визг. Визг стал выше, пронзительнее, словно исторгался из глубины собачьей души.

Старик повернулся и быстро захромал к хижине, служившей жилищем Джадсону. Он подошел, распахнул дверь и вошел.

На полу лежала белая собачонка. Джадсон стоял над ней широко расставив ноги. Его черные волосы падали на длинное смуглое лицо. Высокий, тощий, он что-то бормотал про себя. Грязная белая рубаха была пропитана потом. Нижняя челюсть отвисла нелепо, почти безжизненно, как будто была слишком тяжела и он не мог подтянуть ее и закрыть рот. По подбородку ползла капля слюны. С высоты роста Джадсон рассматривал собачонку, лежавшую у его ног, и теребил рукой свое ухо. В другой руке он держал тяжелую палку.

Старик даже не посмотрел на Джадсона, он опустился на колени возле собаки и осторожно начал ее ощупывать. Собака лежала спокойно, глядя на старика влажными глазами. Джадсон не двигался. Он смотрел то на старика, то на собаку.

Старик медленно, с трудом, крепко держась за палку обеими руками, встал и оглядел внутренность хижины. На полу в дальнем углу лежала грязная подстилка, посредине стоял стол, сколоченный из посылочных ящиков, на нем примус и облупившаяся эмалированная сковородка. В грязи на полу валялось несколько цыплячьих перьев.