Наконец у подстилки старик увидал то, что искал. Это был прислоненный к стене толстый железный прут. Он подошел, хромая и гулко стуча палкой по полу. Собака не отводила от него глаз. Старик переложил палку в левую руку, правой взял прут и, подойдя снова к собаке, высоко поднял прут и с силой опустил его ей на голову. После этого он отбросил прут и обернулся к Джадсону, который так и стоял - с широко расставленными ногами, с ползущей по подбородку каплей слюны, с подергивающимися веками. Старик подошел к нему ближе и заговорил. Он говорил негромко, медленно, с непередаваемой яростью в голосе, но половина его лица по-прежнему была неподвижна.

- Ты убил ее, - сказал он. - Ты ей сломал спину.

Новый приступ ярости захлестнул его и дал ему новые силы и новые слова. Он поднял голову и стал швырять их долговязому Джадсону в лицо. Тот часто моргал и прижимался спиной к стене.

- Ты, грязный, вшивый подонок. Это моя собака. Какое паскудное право было у тебя убивать мою собаку. Слюнявый придурок, ну! Говори!

Джадсон медленно поглаживал левую ладонь о рубашку, вверх-вниз, вверх-вниз. Не поднимая глаз, он сказал:

- Она все время лизала лапу. Я не могу слышать такой звук. Ты знаешь, что я не могу, а она лижет, лижет, лижет. Я говорю, перестань, она хвостом повиляла и снова лижет. Я не могу терпеть таких звуков, поэтому я взял палку и ударил ее.

Старик ничего не ответил. Казалось, он сейчас ударит Джадсона. Он поднял правую руку, уронил ее, плюнул на пол, повернулся и вышел из комнаты. Поодаль, в тени акации, черная корова жевала жвачку. Она жевала и смотрела на старика, который шел к ней по лугу. Она не переставала жевать ни на секунду, размеренно двигая челюстями в ритме замедленного метронома. Старик, прихрамывая, подошел к ней и погладил по шее, потом прижался к ее боку и начал почесывать ей спину концом палки. Так он стоял долго, прижимаясь к корове и почесывая ей спину. То и дело он заговаривал с ней короткими спокойными фразами, тихо, шепотом, как будто поверял тайну.