Наутро пошла попадья к церкви, дверь приоткрыла и заглянула — там еще мертвецы? Да куда им идти, после церковного-то вина. Кто в углу сидит, кто лежит, а который мертвец в облачении был — тот прямо на алтаре спит и во сне икает. Встала тогда попадья у ограды и мужиков с бабами не пускает: заболел, мол, поп, в постели лежит, и вечерни тоже не будет. А сама думает: «Коли не боятся мертвецы ни креста, ни икон, надо их волшебством извести».

Как разошлись миряне, вернулась Марфа в избу, взяла из сундука полотна белого и пошла через лес на Гнилое озеро. Старики рассказывают, что озеро-то раньше не гнилым было, а проточным, и стояла на его берегу мордовская деревня. Да к нашему времени мордва вся куда-то подевалась, а протока тиной да камышом заросла. От деревни той одна землянка осталась, и жила там бабка старая, белая как лунь, Ашавой звали. Бабка травами крестьян пользовала, слова тайные знала и по-птичьи с филином могла говорить. К ней Марфа и пришла. Заходит она в землянку, а Ашава сидит на земле, босая да простоволосая, и суп из лягушек варит. Поклонилась ей попадья полотном и рассказала про свою беду. Ашава ей и говорит: «Дурак твой поп, перед ледоходом мертвецов тревожить. Теперь, когда они воздуха весеннего понюхали, сами в могилу ни за что не пойдут. Надо их из церкви хитростью да уговором выманить».

«Да как же хитростью, — говорит попадья, — когда не видят и не слышат они никого из живых — ни меня, ни попа?» — «А так, — отвечает Ашава. — просто. Возьми гриб-мухомор, да съешь его на закате: сразу на покойника похожей станешь и с мертвецами говорить научишься. Вот тут хитрость и понадобится». Сказала такое и дала Марфе мухомор сушеный, в лист завернутый.