Креслин склоняет голову, снимает зеленую кожаную безрукавку и, бросив ее на кровать, говорит:

- Я буду готов через минуту.

- Спасибо.

Она отступает и удаляется в свои покои. Но тяжелая дубовая дверь остается открытой.

Креслин бросает фланелевую рубашку рядом с жилетом и стягивает кожаные штаны.

- А это еще откуда? - Гален указывает на тоненький красный шрам под левой рукой консорта.

- Упражнялся с клинком... Откуда же еще?

- Милостивый господин, а знает ли маршал?..

- Знает, знает... И не может ничего возразить против того, чтобы я умел позаботиться о себе...

Креслин с недовольной гримасой натягивает на мускулистые ноги шелковые брюки.

- Я твержу ей одно и то же: если меня считают слишком чувствительным, значит, мне следует упражняться еще больше. Она качает головой, но запрещать - во всяком случае, пока - не запрещает. Порой мне приходится расточать улыбочки, но по большей части удается обходиться доводами рассудка. Я хочу сказать... Сам посуди, куда бы это годилось, не умей сын самой грозной воительницы Закатных Отрогов отличить один край клинка от другого?

Гален вздрагивает, хотя в комнате не холодно.

Креслин надевает рубашку и расправляет ее, глядя в зеркало.

- Милостивый господин... - набирается храбрости Гален.

- Что, Гален? Какая-нибудь складка легла не так?

Руки Галена умело поправляют воротник и скрепляют его полученной от маршала изумрудной брошью, оправленной в серебро.

- Еще и это? Я прямо как раб в ошейнике!

Гален молчит.

- Ладно. Коль скоро приходится чтить это, пропади оно пропадом, Предание, то я и есть невольник.

- Милостивый господин... - испуганно шепчет Гален, наполовину поднеся палец ко рту.

- Креслин, ты готов? - доносится из-за двери.

- Да, милостивая госпожа. Осталось только взять клинок.

- Креслин!.. - растерянно восклицает Гален.