
Когда Фредерик увидел меня, он вздохнул с облегчением. И пока он устраивал свою виолончель в машине, а потом сам усаживался за руль, он все время говорил:
— У тебя все нормально! Подумай, как я волновался! Говорили, что с кем-то из девочек произошел несчастный случай. В чем дело?
Я прошептала:
— Это ужасно!
— К счастью, это произошло не с тобой. Представляешь, если бы мне пришлось, вернувшись домой, сообщить подобную новость твоей маме! Кажется, несчастье случилось на крыше?
Месье Обри включил мотор и стал выезжать со стоянки, потом мы обогнули здание Оперы и выехали на проспект. Фредерик говорил не умолкая.
— На крыше! Да что она там делала, на крыше? Туда мудрено попасть, к тому же, это и запрещено. А когда что-то запрещают, на это есть причины. Видишь, Дельфина, непослушание всегда бывает наказано. Ты должна извлечь из этого урок, а поскольку твоя мама так в тебя верит, ты никогда не должна предавать ее. Говорят, малышка в тяжелом состоянии…
От его слов мне стало еще страшнее.
— Она может умереть?
— Нет, конечно, нет. От такого не умирают. Ну, а главное — то, что ты-то здесь, ты — хорошая девочка, самая милая в мире, вылитая мама!
Я заплакала. Фредерик увидел это и стал меня успокаивать.
— Не бойся! Все уже позади. Она выкарабкается. Не нужно так переживать. Ну, улыбнись! Улыбнись! Сегодня такой большой день для тебя… А? Балериночка?
Я попыталась улыбнуться, но меня мучила одна мысль, и я попробовала ее сформулировать.
— Я хочу, чтобы вы мне пообещали кое-что… И поклялись…
Фредерик подумал, что я шучу.
— Кто ж так клянется — не выпуская руля?
Но я была более чем серьезна.
— Это из-за мамы. Поклянитесь, что вы не расскажете ей о несчастном случае, незачем ее зря волновать.
И месье Обри стал меня хвалить… Да-да, хвалить! Конечно, я совершенно права, что так люблю мою маму, потому что, как ему кажется, она абсолютно уникальна, и вполне естественно любить ее больше всего на свете. Но я хотела, чтобы он все-таки поклялся, и он поклялся: хорошо, он ничего не скажет маме, это будет наш секрет.
