Когда Фредерик увидел меня, он вздохнул с облегчением. И пока он устраивал свою виолончель в машине, а потом сам усаживался за руль, он все время говорил:

— У тебя все нормально! Подумай, как я волновался! Говорили, что с кем-то из девочек произошел несчастный случай. В чем дело?

Я прошептала:

— Это ужасно!

— К счастью, это произошло не с тобой. Представляешь, если бы мне пришлось, вернувшись домой, сообщить подобную новость твоей маме! Кажется, несчастье случилось на крыше?

Месье Обри включил мотор и стал выезжать со стоянки, потом мы обогнули здание Оперы и выехали на проспект. Фредерик говорил не умолкая.

— На крыше! Да что она там делала, на крыше? Туда мудрено попасть, к тому же, это и запрещено. А когда что-то запрещают, на это есть причины. Видишь, Дельфина, непослушание всегда бывает наказано. Ты должна извлечь из этого урок, а поскольку твоя мама так в тебя верит, ты никогда не должна предавать ее. Говорят, малышка в тяжелом состоянии…

От его слов мне стало еще страшнее.

— Она может умереть?

— Нет, конечно, нет. От такого не умирают. Ну, а главное — то, что ты-то здесь, ты — хорошая девочка, самая милая в мире, вылитая мама!

Я заплакала. Фредерик увидел это и стал меня успокаивать.

— Не бойся! Все уже позади. Она выкарабкается. Не нужно так переживать. Ну, улыбнись! Улыбнись! Сегодня такой большой день для тебя… А? Балериночка?

Я попыталась улыбнуться, но меня мучила одна мысль, и я попробовала ее сформулировать.

— Я хочу, чтобы вы мне пообещали кое-что… И поклялись…

Фредерик подумал, что я шучу.

— Кто ж так клянется — не выпуская руля?

Но я была более чем серьезна.

— Это из-за мамы. Поклянитесь, что вы не расскажете ей о несчастном случае, незачем ее зря волновать.

И месье Обри стал меня хвалить… Да-да, хвалить! Конечно, я совершенно права, что так люблю мою маму, потому что, как ему кажется, она абсолютно уникальна, и вполне естественно любить ее больше всего на свете. Но я хотела, чтобы он все-таки поклялся, и он поклялся: хорошо, он ничего не скажет маме, это будет наш секрет.