В конце концов, я стала защищать Жюли и подошла к ней, чтобы сказать: я же не виновата, что месье Барлоф предпочел меня, что ей не надо грустить, и стала настаивать на том, чтобы она пошла с нами сегодня вечером.

— Увидишь, это будет очень здорово! Представляешь, как мы повеселимся!

Мерседес пришла в гримерку с нашими пачками. Все замолчали, и вид у нас был самый что ни на есть заговорщический. Мерседес, должно быть, что-то почуяла.

— О чем это вы все время шепчетесь? — опять спросила она. — И стали вдруг такими тихими… Что такое вы готовите втихомолку?

Конечно, раз мы не шумели, как обычно, Мерседес нашла это неестественным. И была права.

Жюли не ответила на мое приглашение, она даже не смогла улыбнуться. В общем-то, я отчасти ее понимала, ведь я представляла себе, что значит танцевать с самим месье Барлофом, но все-таки мне было приятно, что он выбрал меня, а не ее.

Так прошел час. Надзирательница пришла за нами, чтобы хоть как-то нас построить. Мы выскочили из гримерки и с грохотом сбежали вниз с пятого этажа.

Выходя из Оперы, мы с удовольствием думали о том, как позабавимся вечером, как будем рассматривать кровли и купола, карнизы и гирлянды, уходящую в небо фигуру Аполлона с лирой…

Как всегда, когда у меня нет частных уроков, я ехала на автобусе с Сюзон. Она выходила у Пале-Рояля, и я оставалась одна. Я живу на острове Сен-Луи.

Мне очень нравится мой квартал. Так приятно жить на острове, который со всех сторон омывает Сена, на острове, где столько зелени и памятников.

У нас очень красивая квартира. Мама говорит: из-за вида, открывающегося из окон. Действительно, из наших окон видно реку, и деревья, и собор Нотр-Дам, похожий на огромный волшебный корабль.

На окнах висят занавески из органики, но они не мешают золотым солнечным лучам проникать к нам.

Когда я вернулась домой, сердце мое готово было разорваться от счастья. Как мама обрадуется новости!