Местная инфраструктура представлялась мне в высшей степени странной. Зачем было выносить наш лагерь в такую тмутаракань? Стоило ли строить километровый мост с одной горы на другую, если дорога в итоге вела в тупик, заканчиваясь цитаделью?

Почему мы не бежали из лагеря?

Чем занимались в плену?

Подвергались ли психическому давлению или физическим воздействиям со стороны конкордианцев?

Когда пришло время, я ответил на каждый из этих вопросов раз по сто. Устно и письменно.

Занятие, как обычно, вел майор-воспитатель Кирдэр - маленький блондин, всей своей внешностью опровергающий расхожие предрассудки о том, что клоны похожи на скандинавских берсерков с головами азербайджанцев.

Впрочем, Кирдэр, строго говоря, клоном не был. Что и понятно: все офицеры-воспитатели в нашем лагере принадлежали к касте заотаров.

- А теперь, господа, скажите мне... - майор прищурился и сделал паузу, - ...что есть три первейшие добродетели?

Кирдэр не стал добавлять "в учении Заратустры" или, скажем, "в нашей вере". К этому мы уже привыкли: когда конкордианец задает вопрос из области этики, религии или богословия, он всегда имеет в виду свои этику, религию, богословие. Другие для него существуют лишь как малоинтересные отрасли гуманитарного знания, из которых можно почерпнуть факты для обогащения общей эрудиции.

Итак, три первейшие добродетели. Это я знаю. Я поднял руку. Краем глаза заметил, что меня на полсекунды опередил лейтенант Костадин Злочев.

По лицу Кирдэра скользнула тень недовольства.

- Та-ак... Злочев - раз. Пушкин - два. Ходеманн - три. Свинтилов четыре. Маловато для аудитории из двадцати пяти человек, не так ли? А ведь этот вопрос мы с вами разбираем уже две недели. И я не поверю, что офицеры, получившие великолепное образование в лучших академиях Велико-расы, не в состоянии запомнить таких элементарных и в то же время душеполезных вещей. Вот вы, господин Степашин, разве еще не запомнили три первейшие добродетели?