И третья часть замороженных мертвецов в мире, сто двадцать тысяч из них, отправились в банки органов.

– А тогда вы тоже тут работали?

Старик кивнул.

– Я почти сорок лет посменно работаю в Склепе. Я видел, как скорая помощь увезла три тысячи моих людей. Я думаю о них как о моих людях, – добавил он, как бы обороняясь.

– Закон, видимо, не в состоянии решить, живы они или мертвы. Думайте о них как вам угодно.

– Люди, которые мне доверились. Что сделали такого эти Дети Заморозков, что их стоило убить за это?

Они хотели отоспаться, пока другие гнут спину, чтобы превратить мир в рай, – подумал я. Но это не тяжкое преступление.

– Их некому было защитить. Некому, кроме меня, – тянул он свое.

Миг спустя, с видимым усилием, он вернулся к настоящему.

– Ладно, оставим это. Что я могу сделать для полиции ООН, мистер Хэмилтон?

– О, я здесь не как агент АРМ. Я здесь только для того, для того…

К дьяволу, я и сам не знал этого. Меня потряс и заставил придти сюда выпуск новостей.

– Они намереваются внести еще один законопроект о замороженных, – сказал я.

– Что?

– Второй Закон о Замораживании. Касательно другой группы. Общественные банки органов, должно быть, опять опустели, – произнес я с горечью.

Мистера Рестарика буквально трясло.

– О, нет. Нет. Они не могут опять это сделать. Они не имеют права.

Я взял его за руку – то ли чтобы успокоить, то ли чтобы поддержать. Он готов был потерять сознание.

– Может быть, они и не сумеют. Первый Закон о Замораживании, как предполагалось, должен был остановить органлеггерство , но этого не случилось. Может быть, граждане проголосуют против.

Я ушел сразу же, как только это позволили приличия.