Праздник был посвящен тому, что какой-то центральный научный журнал опубликовал большую статью Ведронбома насчет слабых взаимодействий (ну, то есть там в ядрах, что ли, и т. п., я тут не специалист), о которых здешний народ никакого понятия не имеет и только и может, что «тонко острить» по этому поводу, говоря, что Ведронбом слабо взаимодействует с противоположным полом.

На этот раз Ведронбом ни над чем не веселился и изо всех сил делал серьезный вид, чего он совершенно не умеет, надо сказать. Ему стали намекать, что он зазнался, а я послала записку на салфетке: «Бедный Ведронбом, лучше шути, я тебе потом объясню». Потом народ выпил, и их там всех вообще понесло, они стали спрашивать, когда он перейдет к сильным взаимодействиям с Оксаной. Я думала, она умрет на месте, но она сидела загадочная, как царица, и смотрела из-под ресниц. Невозмутимый Ведронбом вдруг очень покраснел, так что с него, как любит говорить папа, можно было картину писать, и скорее включил какую-то музыку, под которую все местные начали задавать гопака, а он сам пошел к нам извиняться.

Оксана его извинила и тоже повела танцевать, а он мне мою салфетку возвратил. С припиской: «Простите, Женя. Вас все это, я вижу, тяготит. Может быть, Вы захотите заглянуть на второй этаж? Туда никто другой не пойдет». Я подумала-подумала, еще раз поглядела на этот буйный гопак и пошла наверх, и вот пришла сюда, и здесь-то у меня глаза и разбежались.

Если б я могла предположить, что у этого репейного мальчишки такая ценная библиотека, то у меня бы июль так бездарно не прошел. Правда, все в кучу, редкостный беспорядок; я нашла местечко где притулиться и зачиталась, а с моего голоду-то еще как зачитаешься. И вот кончилась книжка, поднимаю голову — за окном ночь, кто-то сердобольно включил мне свет, на часах три с копейками, гости ушли, конечно, и наши ушли, и дед, тоже мне умница, меня не растолкал и не увел, в общем, конфуз и только.