- Выходит, как ни крути, а придется ему усвоить: плохое поведение может повлечь неприятности..."

Брэшен криво улыбнулся:

"Это тебе самой встанет дороже, чем ему. Я же знаю: стоит ему накукситься, и ты уже сама не своя. И, как бы он весь день ни паскудничал, вечером ты непременно идешь к нему, разговариваешь с ним, что-то рассказываешь, песни поешь..."

Янтарь виновато потупилась, перебирая пальцы толстых рабочих перчаток.

"Я чувствую, как ему больно, - созналась она наконец. - Ему столько зла причинили. Его судьба столько раз в угол загоняла, никакого выбора не оставляя! И теперь он попросту в полнейшем смятении. Надеяться на лучшее он не отваживается: сколько раз в прошлом он позволял себе понадеяться, и неизменно у него отнимали всю радость. Вот он и вбил себе в голову, что всякий человек, что бы он ни говорил и ни делал, по определению, его враг. И он взял за правило бить первым, не дожидаясь, пока ударят его самого. Сущая стена, которую мы взялись проломить..."

"Оно понятно. Ну а делать-то что будем?"

Янтарь зажмурилась - плотно, точно от боли. Потом вновь открыла глаза.

"Будем делать то, что всего труднее. И надеяться, что выбрали правильный путь..."

Поднявшись, она прошла вдоль лежащего на боку корабля до самого носа. И, когда она заговорила с носовым изваянием, Брэшен с Альтией хорошо слышали ее голос, ясный и чистый.

"Совершенный, - сказала она. - Сегодня ты вел себя просто безобразно. А посему я не буду в этот раз тебе ничего рассказывать. Мне жаль, что так получается. Если завтра ты будешь лучше следить за собой, обещаю вечером посидеть с тобой и поговорить".