Когда я очнулся, все они окружили меня, но близко не подошли — просто, я лежал на полу, а они стояли и смотрели на меня сверху вниз. На лицах у них читалось любопытство вперемежку с брезгливым ужасом.

Я понял, что на меня опять накатило. До сих пор это были вроде как мимолетные обмороки — просто начинала кружиться голова — и тут же все проходило. А тут вдруг такое… словно из — за сверлящего воя ветра мне вдруг стало трудно дышать. Да разве бывает такое из — за шума ветра, какой бы он ни был?

— Припадочный, — брезгливо сказал Тим. — Эй, да он припадочный.

Старуха, странно на меня поглядывая, приподняла мне голову и дала напиться воды. Мне, вроде, стало полегче. Осталось только какое — то ощущение скрытой неловкости, чего — то, от чего нельзя избавиться — можно только постараться забыть.

— Катерина, а что… — опять завел было Тим.

— Хватит болтать, — прикрикнула она на него. — Вы и так засиделись.

Идите, идите спать.

Тим попробовал что — то возразить, но поглядел на ее суровое, точно высеченное из камня лицо, освещенное красноватыми отблесками пламени, и заткнулся.

Я тоже пошел к двери, ведущей в детские спальни, но она сказала:

— Люк! Останься.

Я задержался на пороге, вопросительно глядя на нее. Как всегда после таких припадков я ощущал слабость и звенящую пустоту — я предпочел бы, чтобы Катерина сейчас оставила меня в покое.

Она продолжала неподвижно сидеть в своем глубоком кресле.

— Подойди, — велела она.

Я неохотно приблизился и встал перед креслом, напряженно вытянувшись.

Она внимательно меня рассматривала — точно увидела впервые.

Потом, помолчав, спросила:

— И давно это с тобой?

Я ответил:

— Нет… не знаю. Просто это в первый раз так сильно.

Она покачала головой.

— Твои родители вроде были здоровыми людьми. И бабка по матери — тоже.