За неделю беготни по магазинам я не то чтобы утомился, но стал каким-то чумным, поэтому с радостью принял теткино предложение. Еще в больший восторг пришла тетка, хотя и не подала виду, когда узнала, что Людмила оставляет нас вдвоем, а сама едет с утра в универмаг, где ожидаются дамские сапожки на платформе со странным названием «манка».

— Очень мило с ее стороны, — сказала тетя Леля уже в метро. — Мило и неожиданно. У меня такое впечатление, что она и на минуту боится оставить тебя одного. — Будто мы только что встретились, тетка обняла меня за плечи, расчувствованно моргая белесыми, теперь кажущимися седыми ресницами. — Скучаю я по тебе, варвар. Как живешь?

Я буркнул в ответ что-то невразумительное и отвел глаза. Не рассказывать же прямо здесь, в электричке, о наших все более частых ссорах с Людмилой, о ее долгих молчаниях без видимых причин, о тех житейских мелочах, которые закручивали в своем верчении, порою все подчиняя себе, не оставляя места для чего-нибудь высокого, несуетного.

Через полчаса мы были за городом. Ничто не приводит меня в более приподнятое, радостное состояние, чем березовая роща. У нас на юге березы почти нет, а если и встречается, то совсем не такая, как среднерусская красавица, а низкорослая, приземистая, согнутая под сильными горными ветрами. Подмосковные березы не зря воспеты поэтами. Сквозные кружевные рощицы как бы парят в воздухе, и чудится, будто они-то и есть тот самый мост, соединяющий землю с небом.

В траве возле речной заводи, где мы расположились, не было того пестроцветья, как возле нашего загородного озера, в котором водилась даже царская рыба форель, а растительность вокруг была до неприличия пышной и какой-то хмельной. Здесь же, кроме ромашек, ничего не было. Впрочем, нет, росли еще какие-то мелкие желтенькие и фиолетово-голубые цветы, затерявшиеся в густых травах. Однако лужок радовал своей скромной чистотой.