На тротуар просочилась полоска света: дежурная булочная была открыта. В ней отоваривали хлебные карточки рабочим вечерней смены - неподалеку виднелась проходная завода.

- Будьте немножко подождать, - умоляюще произнес иностранец, - я хотел разменивать банкнот.

"Нашел дурака, - подумал Данилкин со злостью. - Стану я дожидаться!"

- Идите, - проговорил он вслух. - Только побыстрее, я спешу.

Но иностранец словно разгадал его мысли.

- Там... эта... как верно говорить... о-че-редь. Похраните, пожалуйста! Момент!

Вероятно, Данилкин и стоявший у его ног чемодан являли собой столь необычайное зрелище, что вышедший из-за угла постовой милиционер прямо-таки остолбенел.

Московская милиция делилась в то время на три характерные части. Первая - мужчины за пятьдесят, не подлежавшие отправке на фронт; вторая списанные из армии по ранению или контузии; третья и, пожалуй, наибольшая - молодые женщины. Постовой принадлежал к первой. В нем легко было распознать старого солдата. Вероятно, он участвовал еще в русско-японской войне.

Ветеран продолжил обход, а Савва Саввич переминался с ноги на ногу, постепенно приходя в бешенство.

"Вот и делай людям добро! Меценат! Теперь болтайся тут из-за тридцати копеек!"

Прошло десять минут, пятнадцать... Из проходной поодиночке и группами выходили рабочие: окончилась смена. И снова появился милиционер. На этот раз он был преисполнен решимости.

- Предъявите документы, гражданин.

Данилкин привычно полез в карман и обмер: бумажник исчез...

"Неужели забыл на столе? А может, дома?" - лихорадочно соображал он, ощупывая карманы.

- Та-а-к... Нет, значит, документиков? А в чемоданчике-то что?

Данилкин начал путано объяснять, что чемодан не его, а иностранца, ехавшего с ним в трамвае и сейчас разменивающего сторублевку.

Милиционер слушал с недоверием.

- Ишь ты, сто рублей! Стибрил чемоданчик-то, признавайся!