— Ты кого же, козочка, больше любишь: меня или бабу-Маню? — спросил как-то раз Петр Петрович за обедом Любу.

— Бабу Ма… тебя… — колебалась девочка. — Обоих больше люблю! — радостно воскликнула она и, как котеночек, стала ласкаться к своим милым друзьям.

— А что, как вдруг да мы с бабой-Маней в Америку уедем, а ты одна останешься? — подсмеиваясь, шутил Петр Петрович.

Девочка нахмурилась, губы у неё задрожали, и она громко рыдая, бросилась к старушке.

— Не надо, не надо, — твердила она.

Марья Степановна укоризненно взглянула на мужа и прижала к себе белокурую головку.

— Ну, уж, Петр Петрович, сами не знаете, зачем раздразнили ребенка, — недовольным тоном проговорила она. — Полно, Любаша, перестань, моя крошка, ведь дедушка шутит; разве это может быть? Ты только подумай.

— Эх, козочка, какая еще ты глупышка, как я посмотрю на тебя. Ну, полно, полно, помиримся, — и он привлек к себе улыбнувшуюся девочку.

Мирно и счастливо проходило детство Любы. Все в этом укромном уголке, куда не ждано, не гадано забросила ее судьба, было ей мило и дорого: и Дружок, и Васька, и маленький садик, а особенно дедушка и бабушка. Часто, задумываясь, посматривала она на Марью Степановну; каждая морщинка на её лице, беленький чепчик, темный будничный капот, — все это ей так знакомо и любимо, и стоило только старушке поймать её взгляд, как она раскраснеется и бросится ей на шею…

— Ты — моя дорогая, золотая, брильянтовая, самая лучшая на свете, — шепчет девочка, не зная, как и выразить свою безграничную любовь.

Все, что знала Марья Степановна сама, всему научила она и Любу.